Neveryona (neveryona) wrote in viogolosa,
Neveryona
neveryona
viogolosa

Два небольших фрагмента из моей статьи «'Война' и 'мир' Марины Цветаевой. Опыт культурологического прочтения "Письма к Амазонке"» - весь текст, хочется надеяться, будет опубликован через несколько месяцев.

Вызов на бой

Постоянное, пожалуй, даже навязчивое сосредоточение мыслей на одном и том же временном отрезке – 1910–1930-х – видимо, объясняется тем, что для нашего поколения (то есть для тех, кто рос в конце 1980-х – начале 1990-х, в период «возвращения» Бунина, Набокова, Мережковского,.. когда прилавки, умы и школьные программы девятым валом захлестнул Серебряный век) – для нашего поколения поэты и философы начала XX столетия – непосредственные духовные предшественники, наши родители, которым мы безоговорочно, целиком и полностью наследуем.

Вокруг наследия Марины Цветаевой то и дело разгораются споры. Когда-то, в середине прошлого века, Цветаева была опальным и малоизвестным в России автором. После публикации ее Избранного (1961 и 1965), после двух десятилетий сам- и тамиздата закономерно пришла мода – и обывательская, и литературоведческая (книги М.И. Белкиной, Л.В. Зубовой, В.К. Лосской, В.А. Швейцер, М.А. Разумовской, М. Мейкина, А.А. Саакянц, И.В. Кудровой и др.). С течением времени имя поэта полностью интегрировалось в культуру и само стало предполагать в рассказе о нем придыхания. Вершиной периода можно считать разрешение Патриарха Алексия II на отпевание Марины Цветаевой в 1991 году, накануне столетия со дня рождения: «Некоторые правоверные отнеслись к этому событию, мягко говоря, изумленно – отпевать самоубийцу! <…> Я поинтересовалась тогда у своего знакомого, человека не только глубоко и искренне верующего, но и хорошо разбирающегося в подобных тонкостях, – что позволило сделать исключение для Цветаевой? “Любовь народная”, – ответил он. И больше не добавил ни слова» .

Однако народная любовь тоже бывает переменчивой. Статья С.В. Поляковой «Незакатные оны дни» (1997) и выход в свет годом позже однотомного собрания сочинений Софьи Парнок с предисловием того же ученого стали причиной пересмотра цветаевской биографии и некоторого смещения ее акцентов. Каждый читатель небольшой белой книжки издательства «Инапресс» (сразу же ставшей библиографической редкостью) как бы заново проживал непростые даже для нашего времени отношения двух женщин – и занимал в них чью-то позицию, принимал чью-то правду: либо Парнок, либо Цветаевой. Так размежевались два «враждебных лагеря». Этому способствовало и общее изменение культурной ситуации в России накануне миллениума: и большая популярность эзотерики – цветаевская жизнь, как и трудная судьба вообще , раскладывалась аналитиками из этой гильдии на совсем иные составляющие; и формирование феминистского дискурса, который не мог оставить без внимания, например, слова В.А. Швейцер о том, что строки «У палат твоих, царь истинный, / Стою – нищая!» означают «покаяние мужу – на жизнь вперед» . И т.д. Сейчас, как нам кажется, преобладает мнение о правоте Софьи Парнок (у этого поэта продолжается период пресловутой народной любви), сравнительно малочисленна группа «сторонников Цветаевой» – и еще меньше количество тех, кто предпочитает говорить все-таки о литературе, о стихах. Зато слишком часто профессиональные и самодеятельные биографы толкуют поэтические образы в произведениях Цветаевой и Парнок буквально, а бытовые подробности, наоборот, символически, мотивы текста превращают в мотивы его написания и, порой даже не отдавая себе отчета, сбиваются на домыслы и сплетни. Особенно странно видеть в работе авторитетного ученого вывод из «аккуратно составленного Цветаевой и внесенного ею в <коктебельскую> записную книжку списка отданного в стирку белья…» Такая пестрая панорама мнений с вкраплениями самого настоящего, овеществленного грязного белья дает возможность предположить, что в этом слишком жарком и трудном споре, в споре неравнодушных вскоре родится новая истина, новая биографическая этика.

О Софье Парнок – что уже не раз отмечалось литературоведами – героиня нашей работы думала, пиша в Кламаре в конце 1932 года эссе «Письмо к Амазонке». Сюжетная основа этого эссе – история любви двух женщин, Старшей и Младшей; Младшая, страстно желающая стать матерью, уходит к мужчине и рожает сына. Важная особенность «Письма» – неоднозначная, неявная адресация (так крик обиды бывает адресован сразу всем: и близким, и обидчику, и равнодушному обществу – но кому-то явно, а кому-то между строк), нечеткость границ субъекта и объекта: «Вы же сами – автор моего письма» . Это позволяет полнее интерпретировать цветаевское произведение – но одновременно и затрудняет литературоведческое исследование, в каждом его аспекте не позволяя опереться на какую-либо конкретную личность.

Еще более, чем круг адресатов, важен круг реальных и литературных прототипов «Письма к Амазонке». Общепринято мнение, что оно полностью автобиографично и отражает подробности романа Цветаевой и Парнок 1914–1916 года. Эту очевидную нелепость можно объяснить только чарами художественного слова – и тем шоком, который читатели и исследователи испытывают при первом соприкосновении с темой однополой любви. Но не всякое убедительное произведение достоверно – и не всякое достоверное произведение автобиографично. Если одним из прототипов Старшей героини действительно послужила Софья Парнок (совпадают некоторые свидетельства современников, некоторые детали других текстов, ее собственных и цветаевских, некоторые элементы ее позднейшей биографии), то прототип Младшей нам неизвестен. Марина Цветаева периода знакомства с Парнок не может им быть по причинам именно биографическим: во-первых, ее сын родился десятилетием позже, и во-вторых, она совмещала роман с супружеством и материнством. То есть, в реальности ей не довелось пережить ничего из сюжетной коллизии «Письма». Основой для образа Младшей могла послужить контаминация иного личного опыта Цветаевой – более раннего, юношеского, и более позднего; мог стать чей-либо чужой опыт, увиденный или, скорее, услышанный в пересказе (например, той же Парнок); наконец, это мог быть полностью вымысел. Так или иначе, настоящий прототип Младшей до сих пор остается для нас загадочной незнакомкой .

Формально «Письмо» обращено к еще одной незнакомке. Предыстория эссе такова. В 1914 году один из основателей нового «Меркюр де Франс» Реми де Гурмон опубликовал в Париже отдельным изданием «Письма к Амазонке» – так он обращался к своей знакомой, писательнице американского происхождения, светской львице Натали Барни (Natalie Clifford Barney, 1876–1972). Вскоре мэтр умер, а через несколько лет Барни назвала свою новую книгу «Мысли Амазонки» . Эта книга переведена на английский язык лишь частично, на русский же не переведена вовсе – что очень затрудняет понимание произведения Цветаевой, нуждающегося в сопоставлении с «Мыслями Амазонки» на одном и том же языке.

Необходимо вкратце описать французское издание. Его жанр не определяется однозначно, это действительно éparpillements – «мелочи, россыпи, осколки» (как назывался сборник Барни 1910 года и называется последняя глава этой книги): здесь и собственные афоризмы-максимы, и беллетристические фрагменты, и философские рассуждения, и подборка речевых штампов из военных сводок Первой мировой, и доксография, то есть коллекция авторитетных мнений. Книга напечатана на простой бумаге, почти без иллюстраций. На контртитуле перечислены восемь предыдущих произведений Барни. Титульный лист имеет несколько подзаголовков, они соответствуют разделам «Мыслей». В самом издании три пагинации. Первая включает «Апологию» в несколько фраз и пятистраничные «Посвящения». Вторая – собственно Мысли на 244 страницах: разделы «Противостояние полов, война и феминизм» (здесь на с. 9 знаменитая фраза: «l’ennemi de l’homme, c’est l’homme <…> nous serons le frère féminin de l’homme», «враг мужчины это мужчина… мы будем женским братом мужчине»), «Дела любви» (с обширной доксографией гомосексуальности «Недоразумение, или Процесс Сафо»; двойное недоразумение этой главы в том, что в ней описывается гомосексуальность преимущественно мужская), «Страницы романа, который я не написала» и «Другие мелочи». В третьей пагинации – на 24 страницах – «То, что ОНИ думают» («Похвалы и порицания»). Это отзывы мужчин – журналистов, литераторов. Здесь есть имена братьев де Гурмон, Анатоля Франса, Эзры Паунда и др. На последней странице, как кода, зарисовка Поля Валери (впоследствии – любимого писателя Георгия Эфрона! ), в которой Геракл признает свою слабость перед Амазонкой: «Ты мыслишь? Так я бегу!» Конечно, такое издание способно возбудить не только полемический пыл, но и банальную литературную ревность.

Цветаева была представлена Барни в 1930 году писательницей и переводчицей Еленой Извольской, которая помогала русскому поэту, терпящему в эмиграции нужду и лишения . Очевидно, был расчет на протекцию Барни – законодательницы мод в литературном Париже: это помогло бы Цветаевой опубликоваться у французских издателей и заработать деньги. Однако по ряду причин протекции не последовало. Тем не менее Марина Цветаева прочла «Мысли Амазонки» и в свою очередь написала эссе, название которого почти такое же, как у Гурмона: «Письмо к Амазонке». («Mon frère féminin», озаглавлено его первое издание, 1979 года, дабы избежать путаницы .) Это произведение весьма велико: в русском переводе оно составляет 26 тысяч знаков или седьмую часть «Мыслей». С точки зрения жанра «Письмо» сложнее и глубже «Мыслей», так как представляет собой не разделенный на главы художественный текст с единым сюжетом. Взяв за основу один из мотивов «Мыслей», Цветаева пошла вглубь. Существенней и ее работа с фоникой, работа настоящего поэта: парономазия (в которой ей нет равных в русской литературе), обилие внутренних рифм, повторы, «“ударные” прорифмованные резюме» – все это выглядит не просто как стилистическая перекличка с афоризмами Барни , но как парирование, ответ ей еще и на этом уровне – или даже попытка стилистического реванша.

Начинается «Письмо» довольно резко: «Вашу книгу я прочла» – без обращения, без формул вежливости. Если это действительно начало эпистолярного текста (т.е. если начало не было вычеркнуто при правке или утрачено), оно может свидетельствовать о просьбе Барни дать письменный отзыв на «Мысли». Но, конечно, в дошедшем до нас виде этот «отзыв» в качестве рецензии непубликабелен.

«Кто за честь природы фехтовальщик?»

Образы не стареют, и вот уже больше восьмидесяти лет «Письмо к Амазонке» восхищает читателей художественной глубиной и психологизмом наблюдений – эти художественность и психологизм, пожалуй, и есть главные цветаевские аргументы.

«Если прежняя, у которой под румянами не осталось кровинки, “была” блондинкой – новая, заместительница, непременно будет брюнеткой. Сама грация – сама сила. <…> Убиение блондинки брюнеткой? Таков закон. Спросите ответ у мужчин».

«Что трудней: сдерживать скакуна или дать ему ходу, и коль скоро мы – тот же скакун – что из двух тяжче: сдерживаться или дать сердцу волю? Дышать или не дышать? Помните детскую игру, где вся слава достается тому, кто дольше всех просидит в закрытом сундуке? <…> Каждый мой отказ я ощущаю в себе землетрясением».

«Человек создан, чтобы жить в обществе; разлучите его с ним, изолируйте его – и мысли у него спутаются, характер ожесточится, сотни нелепых страстей зародятся в его душе, сумасбродные идеи пустят ростки в его мозгу, как дикий терновник среди пустыря. Посадите человека в лесную глушь – он одичает; в монастыре, где заботы о насущных потребностях усугубляются тяготами неволи, еще того хуже. Из леса можно выйти, из монастыря выхода нет. В лесу ты свободен, в монастыре ты раб. Требуется больше душевной силы, чтобы противостоять одиночеству, чем нужде. Нужда принижает, затворничество развращает. Что лучше – быть отверженным или безумным? Не берусь решать это, но следует избегать и того и другого» .

Последняя перефразировка гамлетовского вопроса принадлежит другой «пишущей женщине» – еще одному прототипу Младшей, созданному не без помощи мужской объективации: Марии-Сюзанне Симонен («Монахиня» Дидро). Очевиден синтаксический и лексический параллелизм между этим фрагментом и цветаевским «Природа так же ненавидит монастырь, как и остров, к которому прибило голову Орфея»: Дидро устами своей героини противопоставляет монастырь лесу (forêt/cloître) – Цветаева продолжает градацию несвободы, усиливает контраст и противопоставляет монастырь Лесбосу (cloître/île). Это – реминисценция; возможно, непрямая, но во всяком случае указывающая на то, что связь «Письма к Амазонке» с французской культурной традицией значительней, чем считалось до сих пор.

Марина Цветаева писала свое эссе на французском языке – неродном. Таким же он был и для американки Натали Барни. Тем не менее, каждая, вполне владея этим чужим языком, продолжала одну из линий французской словесности. Если представить в роли арбитра француза-интеллектуала следующего поколения, Ролана Барта, то в его текстах обнаружится скепсис по отношению к обеим этим линиям. «В классическом гуманизме всегда предполагается, что стоит поскрести и снять поверхностный слой человеческой истории, относительность социальных установлений или внешнее несходство по цвету кожи – как откроется глубинная основа, универсальная природа человека <…> Прогрессивный же гуманизм, напротив, должен все время стремиться поменять местами члены этой старой лживой формулы, неустанно соскребая налет природы, ее “законов” и “пределов”, обнаруживая под ним Историю и в итоге даже самое Природу рассматривая исторически» . Согласно Барту, линия «искусственной природности» восходит к эпохе французской Реставрации, «когда буржуазия, лишь недавно пришедшая к власти, стягивала воедино Природу и Мораль, делая одну залогом другой. Чтобы не натурализовать Мораль, она морализировала Природу, лукаво смешивая политические и природные явления, а в качестве вывода объявляла аморальным все, что шло вразрез со структурными законами общества, подлежащими защите». Но так же легко обращается в миф и История; это доказывает и выбор Барни самого мифоемкого жанра – максимы, – и ее исторический экскурс «Недоразумение, или Процесс Сафо», где Сафо, Сократ, император Адриан с Антиноем и т.д. – взаимозаменяемые знаки. «…Миф есть система знаков, претендующая перерасти в систему фактов» – и, пожалуй, он перерастает в такую систему и в «Мыслях Амазонки», и в «Письме».
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments