Neveryona (neveryona) wrote in viogolosa,
Neveryona
neveryona
viogolosa

послесловие ко второму изданию Парнок




Начало


Послекрымский период — период зрелого творчества Парнок. Об особенностях ее «взрослой» стилистики стоит рассказать подробнее.

Есть поэты, для которых императивно действие — то есть непосредственно стихосложение. Они наблюдательны и тщательно описывают все, за что зацепится глаз; форма лирического высказывания здесь спонтанна, а тема по отношению к нему вторична, и реальность предстает в своем «естественном» виде, преломленной только лишь оптикой автора. София Парнок принадлежит к другому типу поэтов, для которых императивом является тема. Они обычно немногословны и тщательно подыскивают форму высказывания для тех образов, что мучительно просятся на язык. («Ведь я пою о той весне, которой в яви — нет…» — скажет она потом.) Первоначальный лирический посыл трансформируется еще и немалым мыслительным усилием — так поэты второго типа становятся культуротворцами.

В первой половине 1920-х Парнок еще слишком буквально понимает поэтическую форму: в «Лозе» и среди других стихотворений тех лет встречаются сонеты, акростихи, экзерсисы со сложной рифмовкой и т.д. (справедливости ради надо сказать, что все это искусно исполнено). Но теперь она начинает отказываться от абстракций и символов, от культурных и мифологических «подпорок». А те, что остаются, неотъединимы от «реального» смысла — так, Беллерофонт, пронзивший древнее хтоническое чудовище стрелой, упоминается только для того, чтобы сказать: химера жива и собирает свою страшную дань до сих пор.

Но главное — в книге «Лоза» поэт (перешагнув, видимо, через свою чопорность) начинает неприкровенно рассказывать о себе. О собственном рождении. О смерти отца. О детских впечатлениях от органной музыки в католическом храме. О крымском быте: «Все выел ненасытный солончак. Я корчевала скрюченные корни…» И коль скоро первична тема — это означает, что слова для нее отысканы единственные и самые верные.

Целый день язык мой подличал,
И лицо от улыбок болело.
И позвал меня кто-то под вечер, —
Ты ли, пленница, голубь белый?

И еще волочилось волоком
Это тело, а там, в раздольи,
Сквозь туманы запел уже колокол
К Благовещенью — к вечной воле.

Благовещенье! Так завещано:
Всем крылатым из плена — вылет.
И твои встрепенутся, всплещутся,
Голубь мой, в поднебесье крылья…


Под голубем подразумевается душа. Эта красивость, «символистский пережиток», приобретает у Парнок противоположный, страшный смысл: душа должна вылететь на свободу, а ее темница, то есть сам человек — разрушиться, умереть. В звоне колоколов, возвещающих новую жизнь, приход Спасителя, измученной героине слышится: «Господи, прибери меня…» Рождение и смерть, таким образом, составляют полную октаву и становятся равновеликим даром небес. …В художественном произведении весьма трудно бывает достоверно передать смертные переживания; о них можно говорить лишь безлично-протокольным слогом — или же вот так, оксюморонами, совмещая несовместимое.

В книге «Музыка» (1925) словно бы обретена «точка сборки»: наиболее характерный для зрелого творчества Парнок круг тем и мотивов, для которых наконец найден подобающий слог. Здесь — «среднестатистическая» (то есть — самая настоящая) Парнок: мир ее образов, снов, бытовых этюдов, афористичных «тютчевских» высказываний, рожденных музыкой зрелищных картин. С цыганами, к которым она еще со времен своего консерваторского дебюта питает слабость.

Пылают облака над степью,
Кочевье движется вдали
По грустному великолепью
Пустой земли.

Томи, терзай, цыганский голос,
И песней до смерти запой, —
Не надо, чтоб душа боролась
Сама с собой!


…Между тем время для грез наступило совсем неподходящее. В стране уже начал сворачиваться нэп; еще не было «клетки под названием “Союз советских писателей”», но литературная среда (состояние которой уже во многом определял РАПП) двигалась к тому, претерпевая эволюцию «от дружбы к службе», «от спора к инстанциям»10.

В 1925 году группа московских литераторов, дабы иметь возможность общаться и печататься, создает «Промысловое Кооперативное Товарищество поэтов под наименованием Книгоиздательство “Узел”». Официальные учредители — Петр Зайцев, София Парнок, София Федорченко и Борис Пастернак, секретарь «книгоиздательской артели» — молодой поэт Владимир Луговской. На заседаниях читали Андрей Белый и Михаил Булгаков, заочным членом был Максимилиан Волошин (его приняли, чтобы издать книгу)... «Узел» связал многих — но многих же и поссорил. Хотя эту литературную группу можно назвать неоклассической, на самом деле ее объединяла не столько общность творческих интересов, сколько желание выжить в суровых условиях нэпа и без потерь уместиться на прокрустовом ложе цензуры. Последнее мало кому удавалось. Отсюда происходили регулярные конфликты.

Папироса за папиросой.
Заседаем, решаем, судим.
Целый вечер, рыжеволосая,
Вся в дыму я мерещусь людям.


В 1928 году в «Узле» вышел последний прижизненный сборник Парнок «Вполголоса». Странное впечатление остается от этой небольшой книги — с глубоким, хотя и «половинным», дыханием. Наряду с так называемой гражданской лирикой, появившейся впервые после «антивоенных» ее произведений 1914-го и демонстрирующей если не примирение, то по крайней мере стремление не столь молодого человека вписаться в обновленную советскую действительность, — в книге есть фрагменты, где зримо, явственно проступает действительность нечеловеческая, неотмирная: инобытие.

На Арину осеннюю — в журавлиный лет —
Собиралась и я в странствие,
Только не в теплые страны,
А подалее, друг мой, подалее…


Именно тогда, благодаря организаторской работе в «Узле», а может, и по выслуге лет, у нее наконец появляется сравнительно большой круг единомышленников, людей, принимающих ее и вдохновляющих ее творчество. Однако «книгоиздательская артель» просуществует недолго, а на творчество — как и на жизнь — практически не останется здоровья.

Впрочем, до смерти — в августе 1933 г., всего в сорок восемь лет — Софии Парнок еще предстояло сказать последнее слово. Книг и публикаций у нее больше не было, она, «буржуазная поэтесса», выпала из литературной жизни (а поздние стихи станут нам известны благодаря чуду), но ведь для писателя главное — сказать.

«Да победится мной моя стихия», — провозгласила она несколькими годами ранее. Теперь, на рубеже 1920-х — 1930-х, ей, вполне зрелому поэту, оставалось перебороть стихию, породившую ее собственную личность: окончательно избыть провинциальную, гимназическую чопорность и литературную опосредованность, которые стоят на пути к «последней прямоте». Но для этого должна была появиться невиданная прежде тема – огромная, не вмещающаяся в сознание, полностью разрушающая привычный мир.

Сквозь все, что я делаю, думаю, помню,
Сквозь все голоса вкруг меня и во мне,
Как миг тишины, что всех шумов огромней,
Как призвук, как привкус, как проблеск во тьме,
Как звездами движущее дуновенье, —
Вот так ворвалась ты в мое бытие,
О, радость моя! О, мое вдохновенье!
О, горькое-горькое горе мое!


Имя «Седой Музы», адресата последних стихов — рукописных тетрадей с лирическими циклами «Большая Медведица» и «Ненужное добро» — мы знаем. Впрочем, на ее месте мог быть любой другой человек: муза – это предлог, а предлог – служебная часть речи. В «Большой Медведице» и «Ненужном добре» используется уже опробованная в книгах 1920-х лирическая рецептура – «из души и прямо в душу обращенные слова». Но здесь слова охватывают одновременно все уровни реальности — от самого «низкого», телесного, до самого «высокого», духовного, — сплавляя их воедино; под бытом первой сталинской пятилетки, как палимпсест, проступают миф и история. Если всю прежнюю лирику Парнок можно сравнить с восхождением на крутую гору, то эта — подобна прыжку ввысь с трамплина.




О, темный, темный, темный путь,
Зачем так темен ты и долог? —


вопрошала Парнок в одном из стихотворений «Лозы». Могла ли она предполагать, что линия судьбы протянется и в посмертие — и уже оттуда высветлит многие из прижизненных метафизических темнот.

Ее посмертная судьба будет вершиться в городе на Неве (который в советское время перестал быть столицей), центром притяжения станет университетская кафедра классической филологии, возглавляемая О.М. Фрейденберг, двоюродной сестрой Бориса Пастернака. Именно там учится, защищает диссертацию, а потом работает крупный ученый-византинист Софья Викторовна Полякова (1914-1994), в поле филологических интересов которой однажды в начале 1970-х попадает поэзия ее благополучно забытой к той поре «буржуазной» тезки.

…Первые тексты «притягиваются сами»: несколько стихотворений ей неожиданно привозят из горной Теберды. Затем, узнав о том, что в одном архиве в Курской области содержится множество неопубликованных произведений поэта, Полякова приступает к систематическим разысканиям. Она изучает пополнившийся незадолго до того фонд Парнок в ЦГАЛИ, постепенно разматывает сложные биографические и архивные нити. За несколько лет ей удалось вернуть из забвения чуть ли не треть поэтического наследия Парнок — в том числе последнюю, самую значительную часть. Эту целенаправленную и кропотливую работу, «ставшую по существу возвращением поэта, сама она называла “делом своей жизни”»11.

Оказывается, возвращение поэта было весьма фундировано. Многие литераторы Серебряного века использовали в своем творчестве античную тематику — но вряд ли кто в этой связи получал столь мощную академическую поддержку.

В 1979 г. «Собрание стихотворений», подготовленное С.В. Поляковой, вышло в США, в легендарном «Ардисе», что потребовало от ученого большой смелости, ибо в советское время публикации за рубежом были наказуемы. Там же в 1983-м отдельным изданием вышла ее работа, посвященная взаимоотношениям Парнок и Цветаевой, — «Незакатные оны дни». В 1994 г. в Нью-Йорке было опубликовано подробное исследование Д.Л. Бургин, посвященное жизни и творчеству Парнок12; а через пять лет эта книга появилась и на русском языке13, вслед за переизданием «Собрания стихотворений».

С тех пор замечательная лирика Парнок стала доступна для самого широкого круга читателей; о ней ежегодно выходят статьи и эссе, а несколько лет назад были защищены две диссертации14. Возвращение состоялось — однако все же судьба поэта остается недопонятой.

Окиньте беглым, мимолетным взглядом
Мою ладонь:
Здесь две судьбы, одна с другою рядом,
Двойной огонь.

Двух жизней линии проходят остро,
Здесь «да» и «нет» —
Вот мой ответ, прелестный Калиостро,
Вот мой ответ.

Блеснут ли мне спасительные дали,
Пойду ль ко дну, —
Одну судьбу мою вы разгадали,
Но лишь одну.


Не столь объемное наследие Софии Парнок требует нового внимательного прочтения — и для исследователя неминуемо предполагает расширение дисциплинарных горизонтов, выход из плоской плоскости литературоведения (классической филологии, вульгарного феминизма и т.д.) в более глубокие, онтологические смыслы. Выход этот необходим, дабы полнее понять тот поэтический оракул, чьими устами (кстати, абсолютно внятно) говорил Эрос.


________________________________________


10 Здесь и далее об этом периоде по кн.: Громова Н.А. Узел. Поэты: дружбы и разрывы (Из литературного быта конца 1920-х — 1930-х годов). М., 2006. С. 5–32.
11 Парнок София. Собрание стихотворений. СПб.: ИНАПРЕСС, 1998. С. 523.
12 Burgin D.L. Sophia Parnok. The Life and Work of Russia’s Sappho. New York: NY University Press, 1994.
13 Бургин. Указ. соч.
14 Романова Е.А. Литературная критика С.Я. Парнок в контексте ее творчества (2002), Карпачева Т.С. София Парнок: эволюция творчества (2003).




  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments